Разговоры с Бальмонтом

Картинка отсутствует

Разговор семнадцатый

Читатель: Bonjour, Константин Дмитриевич! Сегодняшнее приветствие на французском не случайно. 25 мая 1920 года Вы навсегда покинули Россию и поселились во Франции. Поэт: …я уехал из Москвы и через Эстонию приехал в Германию, а оттуда во Францию… Я уехал на полгода и не вернулся. Но нет дня, когда бы я не тосковал о России, нет часа, когда бы я не порывался вернуться. Читатель: Прошло столько лет, страна уже совсем другая… Поэт: Россия всегда есть Россия, независимо от того, какое в ней правительство, независимо от того, что в ней делается, и какое историческое бедствие или заблуждение получило на время верх и неограниченное господство. Я поэт. Я не связан. Я полон беспредельной любви к миру и к моей матери, которая называется Россия… чем дальше иду я по дорогам чужбины, тем слабее моя связь с моей родиной… Я иду один по чужой улице. Читатель: И это говорите Вы, два раза обогнувший земной шар, владеющий почти шестнадцатью иностранными языками? Мне всегда казалось, что Вам, Константин Дмитриевич, в любом уголке мира должно быть удобно и свободно! Поэт: Русла нет. А река без русла разве свободна? Она плещется и разливает свои воды, где и не нужно. Даже реке необходимо русло. А изгнанническая жизнь даже и не река в разливе: много беднее, гораздо менее в ней красоты и содержания. Читатель: Остаются воспоминания. Вы сказали как-то в одном из наших разговоров: «Осенняя чара примиряющей памяти…» Поэт: В жизни моей вдали от России было много красивого, была мысль, было творчество, были встречи с интересными людьми, были неожиданные страны, полные сказочного очарования, были внимательные сердца, полные созвучия со мной, то самое, что делает человека сильным и смелым… И однако, однако… Сколько пытки и боли, сколько безысходной тоски возникает в душе, когда… оторван от родного. Можно жить в стране, где люди говорят на таком изящном, красивом языке, как французский, или еще более красивый язык испанский, но по истечении известного времени что мне все эти красоты, - я хочу своей родной красоты, я хочу русского языка, который мне кажется красивейшим в мире. Я хочу, чтобы он звучал мне отовсюду, как птичий гомон в весеннем лесу, как всеохватная мировая музыка 9-й симфонии Бетховена, как гул пасхальных колоколов священной древней русской, воистину русской, Москвы. Я хочу слышать русскую плавную речь, я задыхаюсь от жажды без этих серебряных волн… Читатель: Понимаю Вас. «Людям не всегда нужны советы. Иногда им нужна рука, которая поддержит… Ухо, которое выслушает… И сердце, которое поймет». Эту небольшую фразу с большим смыслом сказала когда-то шведская писательница Сельма Лагерлёф. Может быть, я несколько самоуверен, но мне кажется, что мы немного подружились за время наших бесед? Поэт: Есть маленькие утешения в больших бедах. Дружба – одно из лучших. Хорошо человеческой душе коснуться другой души. Читатель: Константин Дмитриевич, Вы когда-нибудь пробовали подводить итоги жизни? Поэт: Я много читал книг, учился же плохо и ненавижу учебные заведения… Самостоятельно изучил с десяток иностранных языков и кое-где мыслью побродил. Любил…. Имею спокойную убежденность, что до меня, в целом, не умели в России писать звучных стихов. Чувствую в душе нескончаемую юность. Читатель: Нескончаемая юность… возможно ли это? Поэт: Вы думаете - я только говорю слова? Вы не думаете ли, что я шучу? Нет, каждый может быть вечно молодым, вечно юным. Читатель: Но как? Поэт: Дорога к этому? Их четыре. Их, конечно, больше, чем четыре, но все-таки четные. И вот. Много ходить. Мало есть. Много работать. Вечно любить. Читатель: Так просто и одновременно сложно… Константин Дмитриевич, можете назвать свою лучшую книгу? Поэт: Говорят, будто лучшая моя книга "Будем как Солнце". Это вздор. По существу своему, я в беспрерывном движении, которое не видно лишь слепым рассудочникам. У меня нет лучших и худших книг, а все книги одинаково плохи или одинаково хороши. Нужно быть безумцем, чтобы сказать, что одуванчик лучше или хуже орхидеи. Читатель: Вы когда-нибудь пробовали заглянуть в будущее? Поэт: Завтра будет лучше, чем сегодня. Это я знаю так же твердо, как то, что я был. И только завтра я люблю душой своей всегда. Сегодня прекрасно. Верим мы или не верим, хотим ли не хотим, утро настает, завтра придет. Его приход не зависит от нас, он необходим и неизбежен в силу внутреннего своего закона и неустранимой вселенской Правды. Я смотрю на небо. Звезды разбросались. Звездный олень поднял свои рога и ведет мою мысль к Северу. Да пошлет Судьба той стране, которая дала мне жизнь, многотравные луга, плодородные нивы, счастливых людей, правдивые дни, несчетные стада коров с тяжелым выменем, звонкие табуны коней, что всегда так красивы были в России... "Это будет", - отвечает мне одна звезда, которой захотелось упасть с неба на землю. Жесток был тот вихрь, который унес меня далеко от родных мест. Но я слышу, как ветер, провеяв над цветущими вишнями и яблонями, тихонько треплет мои волосы, овевает щеку и шепчет: «Будет же грустить: вернешься». Четыре в здании угла, Четыре истины на свете. Быть в красоте. Не делать зла. Любить весь мир. И быть как дети.   Быть в послушаньи красоты, Самозаконной, самоценной. Любить как я любое ты, Пронзать лучом свой сумрак пленный.   Остерегайся сделать зло. Исправь, что здесь исправить можно. Алмазно-чистое стекло Храни. И шествуй осторожно.   А если ты его разбил, Припомни: – В страшной силе жара, Всем напряженьем тайных сил, Ты явишь новью то, что старо.     См. также: Мероприятия Года с Бальмонтом
Картинка отсутствует

Разговор шестнадцатый

Читатель: Константин Дмитриевич, здравствуйте! Я, как всегда, с нетерпением ждал встречи с Вами! Ровно сто лет назад в России произошли события, коренным образом изменившие историю и жизнь русских людей. Революция – событие, коснувшееся каждого. Насколько мне известно, Вы немало размышляли на тему доли русского народа, в молодости увлекались революционными идеями. Но то, что произошло в 1917 году, заставило Вас покинуть Родину. Как развивались Ваши взгляды с течением времени, расскажите? [caption id="attachment_33429" align="alignleft" width="265"] Рисунок Николаевой Варвары[/caption] Поэт: В гимназические дни, приготовляя кое-как постылые уроки и предаваясь все время чтению исследований по истории общественных движений, изучая раскол и сектантство, артель и общину, основы политической экономии, я хотел добиться для самого себя полного выяснения правды о людях и разрешения вопроса, как сделать так, чтобы все были счастливы. Потому что я был счастлив, и мне хотелось, чтобы всем было так же хорошо. Мне казалось, что, если хорошо лишь мне и немногим, это безобразно. Я не хочу, конечно, сказать, что я только об этом думал. Я лишь говорю, что такая мысль всегда была мне не чужда. Читатель: У Вас было обостренное чувство справедливости. Поэт: Когда по ночам, засидевшись над завлекательной книгой, я слышал, как гудят на фабриках свистки, и ощущал, что я сейчас пойду в долины сна и буду в мягкой теплой постели, а в это время сотни и тысячи людей стоят за станками в душных и скучных фабричных зданиях, я не мог не думать о неправде мира. Читатель: В мире всегда так было. Но не каждый человек «в мягкой теплой постели» задумывается над судьбой других людей. Поэт: Да, мир стоит на неправде. Это слишком очевидно. Те, кто работает над землей, имеют скудное количество земли, и последний достаток у них еще норовят отнять, а те, кто не работает над землей, имеют ее сколько угодно или, во всяком случае, более чем достаточно. И те, которые днем и ночью работают в рудниках, на фабриках и заводах, обогащают других, не обогащаясь сами, и не пользуются высокими благами просвещения, умственной жизни, удовольствиями искусства, путешествиями, всем тем, что только и делает жизнь привлекательной и человека воистину человеком. В этом нет правды, и это должно быть устранено. Все должны пользоваться благами жизни и приникать к красоте мира. Быть может, в неодинаковой степени, ибо личности людей различны. Но красота мира не должна быть уделом лишь немногих, каждому должен быть открыт к ней путь. Читатель: Как настоящий поэт, Вы не могли не сделать акцент на красоте мира. Действительно, все блага жизни без просвещенности и искусства – ничто. Скажите, а на практике Вам не хотелось воплотить Ваши взгляды? Поэт: Приблизительно в 1888 году, я сблизился во Владимире с кружком политических ссыльных, вернувшихся из Сибири. Считая, что Революция в России невозможна, что освобождение придет частью через медленное развитие отдельных личностей и отдельных слоев народа, частью через истребление проклятого рода самодержавных царей, я предложил одному ссыльному, говорившему мне, что у него есть связи с какой-то народовольческой организацией, - предложил ему себя для свершения жуткого подвига, кровавой и благой жертвы. Ничего не вышло, кроме разговоров. Или никакой организации не было, или мой приятель солгал мне, или такая жертва была сочтена ненужной. Читатель: И в итоге вы решили больше не посвящать себя политике? Вы так и не стали членом какой-либо партии или организации? Поэт: С тех пор, и навсегда, я отошел от каких-либо партий. Мне глубоко неприятны всякие партийные люди, когда они говорят как партийные. Я думаю, что так и должно быть. Поэт выше всяких партий. Выше или ниже, это там всячески бывает, но, во всяком случае, - вне. У поэта свои пути, своя судьба, он всегда скорей, комета, чем планета, если он истинный поэт, то есть не только пишет стихи, а и переживает их, живет поэтически, горит и дышит поэзией. Читатель: А каково Ваше отношение к самим революционерам, к людям желающим совершить невероятные перемены? Поэт: Когда я вспоминаю свою юношескую любовь к революционному лику вообще и свое пристрастие к отдельным лицам, таким как декабристы, и более яркие София Перовская и Желябов, я думаю теперь, что в пределах русской истории наиболее революционные лики не Посошков, не Радищев, не Рылеев, не Перовская и не Желябов. Это все малые волны, но никто из них не девятый вал. Самые революционные лики для меня, полные освободительной красоты, это княгиня Древней Руси Ольга, мученица веры боярыня Морозова, таинственный царевич и царь Димитрий и могучий исполин Петр. Я признаю революционеров Духа. Читатель: Полагаю, социалистом Вас вряд ли можно назвать. Поэт: Социализм показался мне скучным и противоестественным, Кропоткин и другие русские революционеры показались мне чрезвычайно привлекательными. Я и теперь так думаю. Я нахожу, что Кропоткин интересен, а социализм есть убогая выдумка человеческого ума, которой, быть может, суждено на краткий исторический час воплотиться в действительность, чтоб человечество, всегда в своей исторической жизни создающее новые ходы и попытки, убедилось, что принудительное обобщение труда есть наихудший вид духовной каторги и наиболее полное осквернение свободы личности и неприкосновенности отдельной души. Читатель: Скажите, революции 1917 года не оправдали Ваших надежд? Вы ведь сами предрекали свержение царя в одном из своих стихотворений. И, наверное, надеялись, что после этих событий должно произойти какое-то обновление? Поэт: Революция есть гроза. Гроза кончается быстро и освежает воздух, и ярче тогда жизнь, красивее цветут цветы. Но жизни нет там, где грозы происходят беспрерывно. Революция есть гроза преображающая. Когда она перестает являть и выявлять преображение, она становится Сатанинским вихрем слепого разрушения, Дьявольским театром, где все ходят в личинах. И тогда правда становится безгласной или превращается в ложь. Читатель: Что же за гроза прокатилась тогда по России в 1917 году? Поэт: Все понятия перевернулись вверх дном за те полгода. Не в благом смысле, не в смысле освещающей и опрокидывающей Революции, а в смысле простого бесчинства и окончательной глупости, соединенной с предательством. Читатель: Но, имея представление о Ваших взглядах, не поверю, что Вы совсем не приняли Революцию и ее идеи как таковые. Поэт: Мы говорим «завоевания Революции». Можно радоваться, и я безмерно радуюсь, что Революция смела царизм. Но миллионы ленивых, недобросовестных и грубых царьков, которые самодурствуют во всех городах и деревнях, во всех сферах русской жизни, это нельзя назвать завоеванием Революции. Читатель: И все-таки, какой краткий итог Вы можете подвести, размышляя об этом сложном вопросе? Поэт: Революция хороша, когда она сбрасывает гнет. Но не революциями, а эволюцией живет мир. Стройность порядка - вот что нужно нам как дыхание, как пища. Внутренняя и внешняя дисциплина, и сознание, что единственное понятие, которое нужно сейчас защищать всеми силами, - это понятие Родины, которое выше всех личностей, и всяких классов, и всяких отдельных задач, понятие настолько высокое и всеобъемлющее, что в нем тонет все, и нет разно чувствующих в нем, а только сочувствующие и слитно работающие - купец и крестьянин, рабочий и поэт, солдат и генерал. Читатель: Константин Дмитриевич, как Вы считаете, что нужно нашей стране чтобы она процветала и была великой? Поэт: В великой стране должно быть правительство народной воли, правительство сильных личностей, опирающихся на свой талант, на свою волю и на такое понимание всенародности, в котором нет места злобному лязганью жадных челюстей и разжиганию ненависти класса против класса. Читатель: Хочется еще попросить Вас, прочитать одно из Ваших «бунтарских» стихотворений, завершая наш разговор. Поэт: Я устал от нежных снов, От восторгов этих цельных Гармонических пиров И напевов колыбельных. Я хочу порвать лазурь Успокоенных мечтаний. Я хочу горящих зданий, Я хочу кричащих бурь! Упоение покоя — Усыпление ума. Пусть же вспыхнет море зноя, Пусть же в сердце дрогнет тьма. Я хочу иных бряцаний Для моих иных пиров. Я хочу кинжальных слов, И предсмертных восклицаний!   См. также: Мероприятия Года с Бальмонтом
Картинка отсутствует

Разговор пятнадцатый

Читатель: Здравствуйте, Константин Дмитриевич! Прошлый раз мы говорили с вами об особенностях нашей страны и ее исторической воле. На Ваш век выпало несколько войн… Когда началась Первая мировая война Вам было 47 лет – зрелый возраст. Поэт: Начало войны застало меня во Франции, на Атлантическом побережье, в городке Soulac-sur-Mer. Там, в Париже, я провел весь первый год войны, ибо неустранимые обстоятельства мешали моему приезду в Россию. Читатель: Вы ощущали свою причастность к событиям? Как вообще война отразилась на Вашей жизни, на творчестве? Поэт: Находясь на чужбине, хотя и в светлой Франции, я, таким образом, вдвойне ощущал войну, но ощущение войны не только не помешало мне работать, а напротив – умножило способности работы. Читатель: Война мобилизовала Вас морально, как поэта? Поэт: Я хочу лишь сказать, что, будучи лишен возможности принять в войне непосредственное участие, я в своей области - поэзия и художественное слово – чувствовал себя мобилизованным и работал не менее, а более, с большей напряженностью, чем в мирное время. Читатель: Драматичные события этого периода нашли отражение в Ваших стихах? Признаться, не могу вспомнить Ваших стихов о войне. Вы писали на эту тему? Поэт: Прямого отражения в моем творчестве война почти не нашла. В начале войны, когда я представлял себе ход войны совершенно иным,- каким он мог быть, каким он был в действительности и перестал быть благодаря темным бесчестиям тыла, – я еще писал какие-то стихи, непосредственно связанные с войной. Некоторые из них можно найти в "Ясени". Но когда сердце было обмануто, после того, как самые дорогие заветные представления были опозорены десятикратно и более, – я не могу и не хочу говорить о войне ничего, – во всяком случае, та благородная музыка, которая называется стихом, не примет больше этого слова в себя. Читатель: Константин Дмитриевич, а Вам не кажется, что как в экстремальных условиях у человека мобилизуются все силы, так и у поэтов в переломные, тяжелые времена рождаются потрясающие стихи? В целом война оказала влияние на русскую литературу? Поэт: Я не думаю, чтоб, вообще говоря, война доселе оказала какое-либо особенное влияние на русскую литературу. На темы, связанные с войной, появилось около десятка хороших стихотворений и несколько сотен несносно плохих, бессмысленных, пошлых. То же надо сказать и о беллетристике. Но это все не имеет решительно никакого значения. Влияние войны на письменное слово и слово вообще скажется, когда пройдет несколько лет по окончании войны. Кровавые зерна войны падают в глубь земли и прорастают медленно. Читатель: Наверное человеку, и в частности писателю, нужно время, чтобы до конца осмыслить произошедшее… [caption id="attachment_32228" align="aligncenter" width="600"] Рис. Е. Костиной[/caption] Поэт: Когда же драконовы зубы, исторгнутые из хищной пасти, падут в землю, уже негодующую за осквернение и обесчещение, из них вырастут красивые и страшные чудовища, которые затенят еще более жуткие игры огня, железа, тлетворных дыханий, полета по небу, подземного и подводного разбоя,- до нового гнева Земли и новой гибели Атлантиды. История людей — История войны, Разнузданность страстей В театре Сатаны. Страна теснит страну, И взгляд встречает взгляд. За краткую весну Несчетный ряд расплат. У бешенства мечты И бешеный язык, Личина доброты Спадает в быстрый миг. Что правдою зовут, Мучительная ложь. Смеются ль, — тут как тут За пазухою нож. И снова льется кровь Из темной глубины. И вот мы вновь, мы вновь — Актеры Сатаны.
Картинка отсутствует

Разговор четырнадцатый

Читатель: Здравствуйте, Константин Дмитриевич! Мы уже о многом успели поговорить с Вами. Вы рассказали мне о своем детстве, о путешествиях, провели отличный ликбез на тему поэзии и переводов.… Но Вы к тому же еще и очевидец тех событий, которые потрясали Россию в 1917 году. Для меня особенно ценны Ваши впечатления как современника той непростой эпохи. Какие были у Вас тогда мысли о России, ее предназначении, пути? Вы когда-то написали интереснейшую статью «Воля России»! Поэт: Воля России была - рассеяться, разметаться на воле. От моря до моря, от одного океана до другого, от горной цепи до горной цепи, от естественно мыслимого Севера, с его полуночным солнцем, ледовитыми водными пространствами и промерзлыми тундрами, до естественно мыслимого Юга, с его нежно-голубою красотою Крыма и тропическим богатством Кавказа и Закавказья, от Закатного солнца, заходящего на ночь в Янтарное море, до Восходящего солнца моря Жемчужного. Читатель: Действительно, географический размах нашей страны поражает… Поэт: Воля России, не мыслящая себя вне простора неограниченного, имела в своем своеволии одну прихоть, весьма ее определившую: Воля России любит географию и не любит историю. Эти два понятия в ней - не в соучастии согласном, как в любой стране Европы или даже в просторной Америке, а в явном, друг другу мешающем противоборстве. Их противоречие сказывается в самом их лике. География России - одна из богатейших на всей Земле, история России - одна из самых бедных. Читатель: Позвольте усомниться в последнем утверждении… Может быть я не так Вас понял? Поэт: Строго говоря, если рассматривать историю России в точном смысле этого понятия, надо сказать, что мы богаты только злополучиями. Славянская рознь, варяжская загадка, минутный расцвет XII века, сменяющийся веками монгольского ига, Иван Грозный, бесовское действо Смутного времени, кровавая вольница Волжская и Запорожская, кровавая охота за сибирскими соболями, кровавый Петр, этот светлоликий и молнийный демон, вызвавший из болот могучий город и ударом кулака разбудивший дремотную Москву, эта сказочная Москва, загоревшаяся в двенадцатом году от копеечной свечки и ставшая купиной неопалимой, гореньем недогорающим, 1917 год, распахнувший всю бездну нашего неуменья делать историю, созидать ее творчески, и дикую нашу способность разметаться, рассеяться, дробить и сокрушать, быть нищим богачом, расточать не оглядываясь. Читатель:  Нелегкая доля нам, русским, выпала. Я недавно открыл для себя стихи современного русского поэта Николая Зиновьева. И вот что он думает про русскую долю: В степи, покрытой пылью бренной Сидел и плакал человек. А мимо шел Творец Вселенной. Остановившись, он изрек: «Я друг униженных и бедных, Я всех убогих берегу, Я знаю много слов заветных. Я есмь твой Бог. Я все могу. Меня печалит вид твой грустный, Какой бедою ты тесним?» И человек сказал: «Я — русский», И Бог заплакал вместе с ним. Поэт: В этом последнем - воля или доля? Один звук, одна буква различны, а какое различие понятий. Конечно, пословица гласит: "своя воля, своя и доля". Но смысл этой пословицы темен. Если она хочет сказать, что наша воля всецело определяет нашу долю, это неправда, ибо наша воля иногда волит помимо своей воли, а именно в силу нашей доли, велящей нам, чтоб наша воля водила, хотела, поступала в точности так, а не иначе. Нет ли в этой пословице простого вздоха русского человек, который, натворив невообразимого, чего хотелось и больше не хочется, натворив того, чего вовсе и не хотелось, а что сделал в минутной слепоте закрутившегося чувства, грустно утешает себя: сам, мол, все сделал, волю свою показал, ну и терпи. Читатель: Как точно Вы описали это состояние русского человека, творящего невообразимое… Но должно быть что-то, что позволяет сохранять нам свою идентичность, развиваться дальше. Поэт: Мы богаты злополучиями, но богаты мы и отдельными исключительными людьми беспредельно-волевыми. Конечно, завладение Сибирью Ермаком и горстью смельчаков не меньшая, а большая сказка, чем завладение Мексикой Кортесом. И такого действенного, волевого преобразителя целой страны, каким был наш Петр, вряд ли мы найдем среди своевольных властителей Европы, и наш протопоп Аввакум, наша боярыня Морозова, как мы ее видим и в жизни и в смерти, и на поразительной картине Сурикова, наши самосожигатели, наши исполины, Достоевский и Толстой, это такие образы, которым может завидовать любая страна, как бы ни была богата ее история. Читатель: Что же все таки представляет из себя, по-вашему, воля России? [caption id="attachment_32220" align="alignleft" width="314"] Рис. М. Кузнецовой[/caption] Поэт: Воля России? Как ее определить? Как увидеть, в чем ее тайный ключ, золотой, серебряный или железный? Если б точно знать, все бы замки отомкнулись, все бы засовы содвинулись, распахивая широкие ворота и освобождая всех узников,- гусли бы снова заиграли многозвончатые, как они играли столько раз в веках, улыбка стала бы перелетать от одного счастливого лица к другому, как перелетает весной от цветка к цветку легкий мотылек и звонкая пчела, отягощенная лишь цветочной медоносной пылью. Читатель: Но все-таки, в чем выражается воля страны, есть ее носители? Поэт: Носители воли каждой страны, большею частью, в видимости не принимающие никакого действенного участия в волевой действенности этой страны, суть ее поэты и писатели. По ним чувствуется звук голоса этой страны, ее душа, отдельный ото всех других ее особый нрав, ее колодцы, ее подземные ключи, песчаные пустыри или пажити, ее тьма, где ютится нежить, ее свет, тускло светящий через слюдяное оконце или проводящий золотой меч своего луча от кругозора до емкой дуги другого кругозора,- через весь простор степи, где ковыль звенит. Читатель: Коль скоро носители воли – поэты, то и выражение ее получается поэтическое… Поэт: Если бы я был волшебником, я бы поколдовал, чтобы воля-воление России, - и той, что осталась на родимых местах, и той, что вольно или невольно выметнулась вовне,- в меру проникшись жаждой самосцепления, волила не своеволие рабства, а только волю-свободу. Я русский   Я русский, я русый, я рыжий. Под солнцем рождён и возрос. Не ночью. Не веришь? Гляди же В волну золотистых волос.   Я русский, я рыжий, я русый. От моря до моря ходил. Низа́л я янтарные бусы, Я звенья ковал для кадил.   Я рыжий, я русый, я русский. Я знаю и мудрость, и бред. Иду я — тропинкою узкой, Приду — как широкий рассвет.

Разговор тринадцатый

Читатель: Добрый день, Константин Дмитриевич! Лето закончилось... «Слоняется осень в лесочке со вздохом…», – это я Вас цитирую, прочел недавно сказочное стихотворение «Лягушечий шелк». Лето у нас было нежаркое, дождливое. А какое было лето у Вас, Константин Дмитриевич? [caption id="attachment_32146" align="alignnone" width="600"] Рис. Миненко Ю. Д.[/caption] Поэт: Неуютное было лето. И в него можно было поверить лишь иногда, когда Солнце в виде исключения светило достаточно и согревало после дождя. В остальные дни - их было много - верил в лето лишь потому, что ежедневно читал газеты, а в каждой газете стояло сверху - такого-то июля. Такого-то августа. Читатель: А нас август порадовал! Поэт:  Лето проходило, но оно не приходило и не пришло. Были пасмурные, холодные дни, и одно лишь в этом было достоинство - это что дождливая погода и некончающийся холодный ветер разгоняли приезжих людей, и не слишком они могли превращать океанское прибрежье в манежный зал. Все же людей было больше чем достаточно, и мне часто казалось, что людей вообще слишком много на Земном шаре и что в дни Каменного века, когда Природа была сильнее, а человеки малочисленнее, жизнь была много красивее, а Земля больше, чем теперь, походила на планету. Читатель: А Вы – одинокая душа, Константин Дмитриевич? Поэт: Нет, я не одинок, хоть люблю уединение. Никогда не одинок в одиночестве… И мне нужно быть совершенно одиноким, в одиночестве уединения беспредельного и ненарушаемого, чтоб ткать свою мысль, и благословенно чувствовать, как не одинок я в мире…дайте мне на мгновенье обняться с одиночеством, дайте мне подышать свободным ветром! Читатель: Вы не любите быть с кем-то! Поэт: Что я не люблю, это – толпу. В ней душно, в ней личность утопает и теряется, она некрасиво пестра, в ней каждый отдельный ум не расширяется, увеличиваясь и укрепляясь, а сужается, уменьшается, тупеет, превращается в нечто количественное, переставая быть качественным… Читатель: Честно говоря, я в толпе тоже теряюсь.  Поэт: Великолепен столетний бор. Красив и многоглаголющ дремучий лес, пресеченный прогалинами. Но из всей громады леса люблю я выбрать один дуб, исполненный шорохов, одну березку, белую невесту мечты, и подолгу любуюсь ими, в их отъединении… Не должно полагать, что я человеконенавистник. Совсем нет. Но так хорошо иногда без людей… Одиноким человек рождается. Одиноко он живёт и чувствует, одиноким он умирает. Минутную радость слияния он узнает, как оазис, лишь для того, чтобы с двойной силой и остротой почувствовать через минуту, что каждая душа идет своей дорогой. Читатель: Как Вы себя чувствуете осенью, Константин Дмитриевич, уютно или нет?  Поэт: Я люблю и всегда любил осень за ее золотые и багряные одежды, за прозрачный воздух, в котором все краски и очертания зримы чётко, за торжественную тишину завершенности... Весна – влюбленность, лето – раденье любви, осень – целомудренно-храмовая тишина обрученья и венчанья. Читатель: В холодных переливах лир Какая замирает осень! Как только Вы произнесли «целомудренно-храмовая тишина», мне сразу вспомнились эти строки О. Мандельштама. Все поэты любят осень, не так ли? Поэт: Я люблю… осень по ее таинственному околдовывающему действию на меня как на поэта. Если в весне и лете много бывает ласковых внушений, нашёптывающих певучий стих, конец лета и первая половина осени всегда означают для меня радостное ясновидение мысли и обильную поэтическую жатву… Читатель: А как любил осень Пушкин! «И с каждой осенью я расцветаю вновь…» Поэт: Я счастлив, что совпадаю в этом с величайшим моим любимцем, с духовным вождем всех русских поэтов, Пушкиным. И как молитву… я повторяю строки: Из годовых времён я рад лишь ей одной, В ней много доброго; любовник не тщеславный, Я нечто в ней нашел мечтою своенравной. Читатель: Кто-то сказал, что у прошлого – запах опадающих листьев… [caption id="attachment_32148" align="aligncenter" width="355"] Рис. Крестовой Марины[/caption] Поэт: И ещё одно дорого мне в осени. Никогда так ясно не говорит со мною память, как в осенний полдень, в осенний вечер, в долгую, овеянную поющим и воющим ветром осеннюю ночь. Оживает в душе светопись дней, пышные стелются ковры воспоминаний, стены покрываются выцветшими гобеленами… Говор бегущих минут превращается в долгий разговор души с бывшим, снова сущим. Осенний ветер. Осенний час. Осенняя чара примиряющей памяти… Уж давно от родных моих болот, где я был, где я буду, снялся и в воздухе поднялся чётко скреплённый треугольник. Журавли улетели по синему небу, через синее Море… Журавли потянули. Улетают на Юг. Лес — в немолкнущем гуле. Ветры сильно дохнули. Затуманился луг. Утром изморозь млеет, На траве, на окне. Кто-то веет и реет, Хочет власти — не смеет, Но отсрочка лишь в дне.
Картинка отсутствует

Разговор двенадцатый

 Читатель: Гамарджоба, Константин Дмитриевич! Наслаждаюсь «Витязем в тигровой шкуре» и приветствую Вас сегодня на грузинском.  Как помогают переводчики таким бездарным бездельникам, как я! Сколько всего можно прочитать! Ну а Ваш вклад в русскую переводческую культуру вообще сложно переоценить. По словам Марины Цветаевой Ваши переводы в цифрах дают больше 10000 печатных страниц! Как же все начиналось, я имею в виду Ваш интерес к иностранным языкам?  Поэт: Был я ребенком. Читал много книжек, и, между прочим, конечно, читал романы Жюль-Верна. Если не ошибаюсь, это именно в одном из романов Жюль-Верна описывается некий странный человек, с которым было приключение… пожелав изучить Испанский язык, он ошибкой изучил Португальский… Что сделал с своим сомнительным приобретением этот странный и достойный сожаления человек… право не помню… Но вот проходит несколько лет. Ребенок стал юношей. Ему целых шестнадцать лет, и он в шестом классе гимназии. Читатель: Герой Жюль-Верна? Поэт: Это я о себе. Узнал я в те времена о существовании знаменитого за границей Скандинавского писателя Генрика Ибсена… непременно захотел прочитать его в подлиннике. Сказано – сделано. Скандинавия объединена была тогда под Шведским владычеством. В Петербурге, как я узнал… существует Скандинавский, именно Шведский, книжный магазин. Эти… убедительные обстоятельства, справедливо заставили меня написать в данный магазин, чтобы мне выслали Шведский словарь, Шведскую грамматику и – для скорейшего изучения языка – ряд Шведских переводов… Быстро я изучил Шведский язык. Выписал себе тогда сочинения Ибсена в подлиннике, и с прискорбием убедился, что Скандинавский гений пишет по-Норвежски…  Читатель: Какая неудача! Что же Вы стали делать?  Поэт: Что ж было делать? Вздохнувши, я выписал себе Норвежский словарь, Норвежскую грамматику, несколько Норвежских переводов…, и, потерпев некоторые ущербы в гимназических успехах, быстро овладел Норвежским языком и прочитал сочинения Ибсена в подлиннике.  Читатель: Умный ход!  Поэт: Заблуждение послужило мне в данном случае на пользу. Не только Ибсена я прочел, но, ошибкой изучив Шведский язык, прочел также, в подлиннике, великого Шведского писателя Стриндберга. И других. Читатель: И других… Шелли, Блейк, Эдгар По, Уитмен, Бодлер, Гейне, Кальдерон…  Константин Дмитриевич, Вы ведь шестнадцать языков знаете?  Поэт: Я читаю без затруднений на языках – французском, английском, немецком, испанском, итальянском, шведском, норвежском, польском, португальском, латинском. Прикасался к египетскому, еврейскому, китайскому, японскому, к языкам Мексики, но, к сожалению, слишком поверхностно. Занимался еще грузинским и кое-как разбираюсь в греческом… Все это богатство манит, но тяготы жизни мешают мне изучить столько, сколько хочу. Читатель: У меня никаких тягот жизни, но читаю без затруднений только на родном русском языке. Константин Дмитриевич, Вы много переводили с испанского. Двухтомник выдающегося испанского драматурга Кальдерона де ла Барка в серии «Литературные памятники» вышел именно в Вашем переводе. Испанский – один из самых любимых Вами европейских языков? Поэт: …самый певучий и красочный из всех европейских языков. Змеино вкрадчив и внезапно­мужественен. Женски лукав и рыцарски прям. Сладок, как скрипка или флейта, вдруг в нём бой барабанов. Влюбит – и стрелы пускает отравленные. Поцелует – и острым взмахнёт лезвием. Такие есть в Мексике цветы, – нельзя прикоснуться, не обрезавшись и не исколовшись.  Читатель: Говорят, что «перевод, как женщина – если верна, то некрасива». Не помню, где прочитал, но в память врезалось навсегда. [caption id="attachment_31649" align="alignleft" width="177"] Титульный лист книги "Педро Кальдерон. Драмы" Перевод К. бальмонта[/caption]  Поэт: Иногда даешь точный перевод, но душа исчезает, иногда даешь полный перевод, но душа остается. Иногда перевод бывает точный, и душа остается в нем. Но, говоря вообще, поэтический перевод есть лишь отзвук, отклик, эхо, отражение….  Читатель: Значит, перевод – всего лишь копия, подделка? Поэт: Дать в переводе художественную равноценность задача невыполнимая никогда. Произведение искусства, по существу своему, единично и единственно в своем лике. Можно дать лишь нечто приближающееся больше или меньше. Читатель: Может быть и не нужны тогда переводы? Будем читать только на своем родном языке.  Все-таки – оригинал, произведение искусства? Поэт: Можно ли и нужно ли переводить чужеземных поэтов? Конечно, предпочтительнее… изучать самому иностранные языки и читать поэтов в подлиннике. Однако не всем это доступно… Переводы – неизбежность, и поэта, знающего много языков… влечет к себе искусство перевода. Это – соучастие душ, и поединок, и бег вдвоем к одной цели.  Читатель: И все-таки, Константин Дмитриевич, как выучить хотя бы один иностранный язык, чтобы читать любимых поэтов в подлиннике?  Поэт: А для этого нужно скрутить себя. Уметь в весенний свой день сидеть над философской книгой, и английским словарем, и испанской грамматикой… Уметь прочесть и 100, и 300, и 3000 книг, среди которых много-много скучных. [caption id="attachment_31650" align="aligncenter" width="489"] Рисунок Дарьи Кромаренко, участницы областного конкурса "Читая Бальмонта"[/caption] Нам нравятся поэты, Похожие на нас, Священные предметы, Дабы украсить час,- Волшебный час величья, Когда, себя сильней, Мы ценим без различья Сверканья всех огней,- Цветы с любым узором, Расцветы всех начал, Лишь только б нашим взорам Их пламень отвечал,- Лишь только б с нашей бурей Сливался он в одно, От неба или фурий,- Не все ли нам равно!
Разворот книги Руставели

Разговор одиннадцатый

Читатель:  Добрый день, Константин Дмитриевич! Кругосветное путешествие – дело долгое, да и на корабле Вы были не в одиночестве. Кто Вам запомнился из попутчиков особенно, с кем завязались дружеские отношения?  Поэт: Судьба наградила меня радостью в пути: в первый же вечер на корабле со мной по-русски заговорил англичанин, сидевший за обедом напротив меня. После всю дорогу вплоть до Тенерифа, куда он направлялся, мы говорили по-русски и по-английски.  Читатель:  Любопытный англичанин, подкупает его знание русского языка. Как его звали?  Поэт: Это был Оливер Уордроп. Русскому он обучался у ныне покойного моего друга Оксфордского ученого Уильяма Морфилла. Сестру мистера Уордропа хорошо знают в Грузии. Она сделала замечательный перевод на английский язык гениальной поэмы Руставели «Витязь в тигровой шкуре».  [caption id="attachment_31633" align="aligncenter" width="515"] Памятник Оливеру и Марджори Уордроп в Тбилиси.[/caption] Читатель:  Я познакомился с этой поэмой, когда учился в школе. Книга и сейчас у меня есть: перевел с грузинского и обработал для юношества Н. Заболоцкий, рисунки С. Кобуладзе. Рисунки мне особенно понравились. Не так давно я прочел, что полных русских переводов «Витязя в тигровой шкуре» всего пять. И один из них – Ваш, Константин Дмитриевич!  Поэт:  Я впервые узнал Руставели в океанском просторе невдали от Канарских островов, на английском корабле, носившем имя красиво-мудрой богини Афины, где я познакомился с Оливером Уордропом, который дал мне прочесть находившийся при нем в корректурах английский перевод "Барсовой шкуры", сделанный с великой любовью его сестрой, Марджори Скотт Уордроп. Прикоснуться к грузинской розе в просторе океанских зорь, при благом соучастии Солнца, Моря, Звезд, дружбы и любви, и диких вихрей, и свирепой бури, это – впечатление, которого забыть нельзя. Читатель:  Я хорошо помню изображение Руставели из своей книги: могучий красавец с утонченными руками, на коленях раскрытая книга и тигровая шкура… Поэт:  Как Гомер есть Эллада,  Данте – Италия,  Шекспир – Англия, Кальдерон и Сервантес – Испания, Руставели есть Грузия. Точных сведений о жизни Руставели… еще меньше, чем исторических сведений о Шекспире. Он родился в 1172 году и умер в 1216… Как гласит предание, Руставели был сиротой, его воспитал дядя, бывший монахом. Он учился сначала в приходской школе, потом был послан в Афины и в Иерусалим.  Руставели был красиволиким певцом Тамар, прекраснейшей царицы Грузии. Ее он любил любовью безнадежной. Ее он воспевал и в одах, похожих на песни соловья. И в этой поэме «Носящий барсову шкуру», где она воплощена в лике Тинатин. Сгорая любовью к ней, он удалился в Иерусалим, сделался иноком и умер в монастыре Святого Древа, душой с ней слиянный и в предсмертные минуты. Это он сам  –  красивый барс, всегда готовый к меткому прыжку. Это он сам, взявший, как знамя, барсову шкуру, шкуру пантеры, зверя красивого и страшного, неожиданного в своих движениях и умеющего растерзать,  –  как красива, неожиданна, узорна, и всегда порубежна с терзанием, любовь. Читатель:  Так Руставели – настоящий средневековый рыцарь!  Поэт:  …один из первых в Европе крестоносцев Любви…  Читатель:  При этом поэтически одаренный! Поэт:  Есть цветы, о которых можно говорить без конца,  ­– и быть может не нужно говорить вовсе, – так они хороши. Роза, лотос, орхидея, пламецвет, – нужно ли их восхвалять? Мы их хвалим, однако, если не словами, так любовью. Узнать несколько стихов Руставели, значит полюбить его. Кто полюбит, тот хочет достичь, или хотя бы приблизиться. Так было и со мной… Вернувшись в Россию, я посетил Грузию и, ободряемый в трудной задаче Грузинскими друзьями, приступил к подробному изучению великой поэмы Руставели. После нескольких лет изучения этой певучей былины Грузии, я окончил полный перевод  – перепев ее. Но волею Судьбы целых шестнадцать лет ждал он напечатания… Читатель:  Трудно переводить с грузинского языка,  на котором писал Руставели больше семи веков назад? Поэт:  В четырестрочии Руставели… четыре раза повторяется одна и та же рифма, - я преломляю каждую строку рифмой, повторяемой трижды в каждом двустрочии, причем конец каждой второй и четвертой строчки связан, кроме того, самостоятельной рифмой. Таким образом, в каждом четырестрочии у меня восемь рифм, и в шести тысячах строк всего текста Руставели, в русском ее лике, будет двенадцать тысяч рифм. Эта добровольно наложенная на себя тяжесть выполнения вызвана не произвольною прихотью, а желанием дать в русском стихе достойное отображение пышной красоты, мною увиденной, звуковую равноценность, которой Руставели достигает, опираясь на большую звучность грузинских слов, построенных на мужественной силе согласных.  Читатель:  Константин Дмитриевич, все же какой он, грузинский язык? Поэт:  В суровом, но и нежном, в мрачном, но и лучезарном как темные драгоценные камни, в многообразном царстве гор, где вознесенные вершины покрыты вечными снегами, а нижележащие склоны оделись в венчальный наряд цветущей алычи, должен был возникнуть народ, самая речь которого судорожно страстная, полная нагромождения согласных звуков, вырывается из человеческого горла с тем освободительным разъятием сжатости, с тем своеобразным чарованием взрыва, с которым горный ключ падает по камням, прорвавшись в граните. И там, где житель равнины, убаюканный своими полноводными реками и неоглядною ширью степей с их качаньем ковыля, будет построять свою речь на музыке гласных, горец, неизбежно, будет предаваться радостному ощущению дикой силы нагромождаемых согласных.  Читатель:  Неужели даже признание в любви на грузинском языке тоже будет звучать как взрыв и шум водопада? Поэт:  И даже в те минуты, когда человеческое сердце начинает нежно лепетать о своей влюбленности другому человеческому сердцу, я построю нежнейшие слова, основанные на гласных и сладостной согласной Л - "люблю тебя, милая", - а грузин будет восклицать, с журчаньем ручья и с свистом ветра, - "Мик-h-вархар,  дзвир-пасо!" Читатель:  Константин  Дмитриевич,  одно из редких изданий поэмы Руставели в Вашем переводе  есть во Владимирской областной научной библиотеке. Издательство «Академия», 1937 год. Кажется, после беседы с Вами я вполне дорос до того, чтобы прочесть «Витязя в тигровой шкуре» в полном переводе! Поэт:  Это лучшая поэма любви, которая когда-либо была создана в Европе, смеющаяся, тоскующая, пламенеющая, переливающаяся яхонтами радуга любви, красочный и волшебный мост, связующий небо и землю… Как великолепна первая глава. Словно тяжелые узорные занавесы с кружевными золотыми кистями… "Будь открытой милосердью. Будь как бы щедротной твердью. Знай, что доброму усердью подчиняются сердца. Свяжет вольных - свет во взоре. Будь такою же, как море, - Реки скрыв в своем просторе, влагу жертвуй без конца.   Расточая вдвое, втрое, расцветешь ты как алоэ, Это древо вековое, чье в Эдеме бытие. Щедрость - власть, как власть закала. Где измена? Прочь бежала. Что ты спрячешь, то пропало. Что ты отдал, то твое".

Разговор десятый

Читатель: Good afternoon, Константин Дмитриевич! Английский язык, как известно, – универсальный язык для общения в море. А мне очень уж не терпится расспросить Вас о морских путешествиях, вернее, – об океанских. Поэт: Лик Бога на земле, голубой образ Вечности, Океан освобождает приближающегося к нему человека, сильного делает более сильным, возбуждая в нем чувство борения, в утомлённом пробуждает память довременной основы и наполняет свежей влагой иссохшие русла обедневшей души. Приходит волна, умирает волна. На песчаном побережье лишь белый веер пены, дугообразный след влажного стремления. Приходит прилив, и уходит прилив. Вода заливает пространства, где еще минуту тому назад ты проходил. Вода теснит, гонит, отодвигает. И этим самым движением она свергает с усталого тяжкие вериги, и в вечернем сознании рождается утро.  Читатель: «…белый веер пены…» Я вижу след пены на песке, слышу плеск волн… Вы волшебник, Константин Дмитриевич! [caption id="attachment_30857" align="aligncenter" width="600"] Рис. О. Зариповой к стихотворению "Чайка"[/caption] Поэт: Таинством внутреннего действия на душу прилив и отлив Океана стирает утомлённость и открывает душе, что в повторностях человеческой жизни есть смысл Вечного строительства… Очарование Атлантики, голубой, гораздо более голубой, чем зеленовато-серые воды тихого Океана. Ощущение потонувшей Атлантиды. В месте, неточно указанном, но чётко ощущаемом. Исполинское царство торжествующих свершений, опустившееся в подводное пространство… В Атлантике, незримо для глаз, пробегает исполинская горячая змея Гольфстрима, – он вырывается откуда-то из Центральной Америки, – словно подводные жёрла Мексики шлют потоки тепла в холодную Европу… Читатель: Куда же мы поплывём? Поэт: …в душе Европейского северянина рождается неистребимое желание уйти от севера к Югу, – отвечая горячему Гольфстриму, плыть ему навстречу, – прочь от снежной Норвегии, от молчащей России, от туманной Британии, мимо улыбчивой Франции и золотых садов береговой Испании, вдоль всего Африканского побережья, к области Доброй Надежды, на Юг, на Юг. Читатель: Есть такая неприятная вещь – морская качка, которая вызывает морскую болезнь. В море укачивает, а в океане волны куда больше… Поэт: Я люблю морскую качку. В ней есть пьянящее действие свежего вихря. Весело смотреть с пляшущего корабля, как носятся в косвенном полёте морские птицы. С Морем делаешься морским, и чудится, что ум твой есть то самое оконце, в которое глядится Вечность, и что это ты, своею мыслью, построил этот мир… От утра до вечера на палубе. Близкие стали далёкими. Обычное каждого дня отошло. Веет свежий ветер. А эти чужие люди, которые вместе с тобою плывут на корабле, стали родными. Мы все точно жители одного плавучего острова. И совсем родные – эти мелькания голубых волн, на мгновения одевающихся снежной пеной. Родные – эти чайки, и лёгкие морские ласточки, и сильные альбатросы. Словно это собственные грёзы твои, воплотившиеся в птицах, ибо птицы крылаты. Мечта поёт… [caption id="attachment_30858" align="aligncenter" width="419"] Рис. А. Крымовой к стихотворению "Челн томленья"[/caption] …Чем дальше уплывает корабль, тем острее чувствуешь, что на неизвестное течение дней и месяцев ты ушел от своих, отделился от земного, и одна осталась убедительность – зори и звёзды, Море и ты.  Читатель: Кругом вода, не всегда спокойная, не видно берега. Бывало, наверное, страшновато?  Поэт: Жутко и сладостно быть между двух уводящих глубин, быть человеческой звездой между Небом и Морем. И чем дальше корабль уплывает от Севера к Югу, тем яснее в душе, своим троезвездием, поёт Орион. Забыв тревогу, говоришь со звёздным Небом. Звёздные молитвы – неугасимые лампады морских минут, литургия ночного сна. Ориона, Ориона, Ориона три звезды Я зову тройным зазывом над стремнинами воды. Яркий пояс вышний Витязь, чуя с мраком бой, надел, С троекратным упованьем расширяю свой предел.   Правя к Югу, веря Югу, бледный Север я люблю, Но, лелея в сердце призрак, волю дал я кораблю. Ориону, Ориону, Ориону, в битве с тьмой, Отдаю первоначальность, первый гимн весенний мой.   Витязь встанет, Витязь глянет, и еще за ночью ночь. Сердце, слушай зовы света, и Судьбу свою пророчь. Бури страшны – лишь для страха. Веря в звезды – дышит грудь. Орионом, Орионом, Орионом явлен путь. Читатель: И ведь только в небе над океаном можно увидеть одну из самых крупных летающих птиц – альбатроса? Поэт: И подобно тому, как южные узоры созвездий удивляют северную душу изменёнными своими сочетаниями, исполненными высокой значительности, самая длиннокрылая морская птица, альбатрос, делается неотъемлемым спутником корабля, – и только для свидания с этим великаном Южных морей стоит оторваться хоть раз от родного Севера и плыть в неизвестность. Эта сильная птица, не знающая усталости, возбуждает в сердце гордость и велит ему любить дерзновение. Когда в уровень с кораблём и близко от палубы летит белокрылый, серокрылый альбатрос, это не птица летит, а гений крыла… …Корабль плывёт по лазурной воде, в тёплом ласкающем воздухе, и все ждут напряжённо, что увидят что-то. Неизвестно что, но что-то особенное. Так ждёшь сновиденья наяву. На малайском корабле, – На красавице дремотной, Легкий ветер, в знойной мгле, Шевельнул вуалью взлетной. Извивается вуаль, Вот, гляди, умчится вдаль.   Это – вешняя земля Веет верхом ивы сонной, Это – парус корабля Над волной дрожит вспененной, И, отдавшись кораблю, Я земле пою «люблю». См. также: Мероприятия Года с Бальмонтом
Фотграфия лодки, плывущей по одному из каналов Венеции.

Разговор девятый

Читатель: Buongiorno ("бонжорно"), Константин Дмитриевич! С Вашего разрешения, сегодня – час итальянского языка. Русская литература знала путешественников: Гончаров плавал на фрегате «Паллада», Николай Гумилев дважды был в Африке, Бунин путешествовал по странам Востока. Но Вы, Константин Дмитриевич, стоите совершенно особняком и не имеете себе равных! В Вашем багаже – два кругосветных путешествия! Поэт: Таково капризное сердце человека. Вечно его тянет туда, где его нет. Читатель: Долго я думал с чего начать Вас расспрашивать и наконец решил: Италия! Поэт: В той прежней России, к которой относится мое детство и моя юность… мы, будущие поэты и художники, с детства привыкали произносить слово "Италия" как название волшебной страны, где небо особенно синее, где море голубое, где Солнце особенно золотое, где все - живопись, музыка, сладкозвучный язык серенад, гондолы, всё, куда непременно нужно поехать, когда полюбишь. Такую мечту детства и юности я осуществил в 1897 году, приехав с моей любимой в Равенну, в Рим, в Милан, в Болонью, в Венецию, во Флоренцию, в Неаполь. Но задолго до этого прикосновения… я полюбил Италию ребенком. У моей матери была заветная шкатулка, где было множество дорогих ей предметов, камней, медальонов, разных драгоценностей и небольших карточек - снимков с наилучших произведений живописи… "Это - Мадонна Рафаэля",- говорила мне мать особым голосом, в котором слышалась любовь, но также и чувствовалось особенное почтение… Среди этих ликов была одна старинная, очень синяя эмаль, и была она окружена тонким золотым ободком. Не знаю почему, но мое детское воображение решило, что это-то вот и есть настоящая Италия. Очень старинное, очень синее и в золотом окруженье. Я думаю так и теперь. Читатель: Хорошо путешествовать, зная иностранные языки! Поэт: Я рано изучил итальянский язык… Руководством профессора Стороженко, знатока англичан и итальянцев, я перевел на русский язык классическое двухтомное исследование Гаспари "История итальянской литературы", которое было принято как руководство во все русские университеты. Это сочинение очень помогло мне войти в изучение Италии. Но более, конечно, этому помогли прочитанные в подлиннике Данте, Боккаччо, Петрарка, Микеланджело, Вазари и подробное изучение, на месте, несравненной итальянской живописи. Итальянская цивилизация учит прежде всего чувству личности и чувству красоты. Я всегда думал, что чувство личности есть лучший маяк для художника, у которого есть что сказать. Потому Италия всегда была мне близка и дорога. Читатель: «И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи,… то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этaже кaкого-нибудь пaлaццо, чтобы волны от проходящих лодок плескaли в окно, нaпишу пaру элегий, тушa сигaреты о сырой каменный пол, буду кaшлять и пить, а нa исходе денег вместо билетa на поезд куплю мaленький брaунинг и не сходя с местa вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин». Это написал поэт Иосиф Бродский, который любил этот город совершенно особенной любовью и 17 лет с завидным постоянством приезжал в Венецию из Америки в «несезон» – зимой и написал про это – «Набережную неисцелимых». Поэт: В Италии я был несколько раз и в разных ее местах. Но мне было бы совсем трудно решить, в каком месте в ней мне было всего лучше. Первый глоток морского воздуха, когда приезжаешь в Венецию. Набережная Генуи и ощущение, что в этом городе было много силы и много смелости. И опять Венеция, золотая ее живопись и голуби на пьяцце Сан-Марко, и нежный топот изящных женских башмаков, а тут же близко - бесшумно скользящая черная гондола. Обрамленная синей горной стеной Флоренция, а в коридорах Уффици сноп лучей весеннего Солнца - и божески-застенчивого красотой ворожит и притягивает Мадонна Мелоццо да Форли, и, быть может, всего пленительнее то, что заветная книга, слово Бога, лежит у ног этой Божественной. Сумасшедший звон, музыка, крики, веселье неаполитанской толпы. По-тигровому тихий, чуть дремлющий, чуть дымящийся Везувий - и тут же бессмертная Помпея. "Я посадил виноградник, отец мой - шелковичное дерево, дед мой - оливу". И свежий воздух Рима, где итальянский говор так мягок. Разве есть что-нибудь в Италии, что можно любить больше и любить меньше? Читатель: Какого итальянского поэта Вы цените превыше всего? Поэт: Данте – самое красивое и полнозначащее имя из всех имен европейской поэзии. Им должно начинать и им оканчивать самое краткое и самое долгое рассуждение о Италии, ибо, если захочешь в одном слове почувствовать всю эту богатую блеском и творчеством страну, этот край, озаренный новизною звуков и новизною красок, этот голубой талисман с золотым обрамленьем, скажи только - Данте. …И мне кажется, что все новые достижения искусства, и в частности поэтического творчества, очень скоро стареют. А «Vita Nuova» Данте всегда остается «Vita Nuova». Пророк, с душой восторженной поэта, Чуждавшейся малейшей тени зла, Один, в ночной тиши, вдали от света, Молился он, - и Тень к нему пришла. Святая Тень, которую увидеть Здесь на земле немногим суждено. Тем избранным с ней говорить дано, Что могут бескорыстно ненавидеть И быть всегда - с Любовью заодно.   И долго Тень безмолвие хранила, На Данте устремив пытливый взор. И вот, вздохнув, она заговорила, И вздох ее речей звучал уныло, Как ветра шум среди угрюмых гор.   "Зачем зовешь? Зачем меня тревожишь? Тебе одно могу блаженство дать, Ты молод, ты понять его не можешь: Блаженство за других душой страдать. "Тот путь суров. Пустынею безлюдной Среди песков он странника ведет. Достигнет ли изгнанник цели чудной, - Иль не дойдя бессильно упадет? "Осмеянный глухой толпой людскою, Ты станешь ненавидящих любить, Питаться будешь пламенной тоскою, Ты будешь слезы собственные пить. "И холодна, как лед, людская злоба! Пытаясь тщетно цепи тьмы порвать, Как ложа ласк, ты будешь жаждать гроба, Ты будешь смерть, как друга, призывать!"   И отвечал мечтатель благородный: "Не страшен мне бездушной злобы лед, Любовью я согрею мрак холодный. Я в путь хочу! Хочу идти вперед!" И долго Тень безмолвие хранила, Печальна и страдальчески-бледна. И в Небесах, из темных туч, уныло Взошла кроваво-красная Луна.   И говорила Тень: "Себя отринуть, Себя забыть - избраннику легко. Но тех, с кем жизнь связал, навек покинуть, От них уйти куда-то далеко,- Навек со всем, что дорого расстаться, Оставить свой очаг, жену, детей, И много дней, и много лет скитаться, В чужой стране, среди чужих людей,- Какая скорбь! И ты ее узнаешь! И пусть тебе отчизна дорога, Пусть ты ее, любя, благословляешь, Она тебя отвергнет, как врага! Придет ли день, ты будешь жаждать ночи, Придет ли ночь, ты будешь ждать утра, И всюду зло, и нет нигде добра, И скрыть нельзя заплаканные очи! И ты поймешь, как горек хлеб чужой, Как тяжелы чужих домов ступени, Поднимешься - в борьбе с самим собой, И вниз пойдешь - своей стыдяся тени. О, ужас, о, мучительный позор: Выпрашивает милостыню-Гений!" И Данте отвечал, потупя взор: "Я принимаю бремя всех мучений!" См. также: Мероприятия Года с Бальмонтом

Разговор восьмой

Читатель: Dzień dobry, Константин Дмитриевич! Приветствую Вас сегодня на польском языке. Три предыдущих наших разговора проходили «в воздухе поэзии». Спустимся на грешную землю? Вы побывали почти на всех континентах, объездили весь мир! Вы рассказывали мне о своих первых книгах и первых стихах. Расскажите теперь о своем первом путешествии. Поэт: Первое мое путешествие, ­– если простая поездка по родной губернии может быть этим словом названа, ­ – было тотчас по окончании гимназии, в 1886 году.  Читатель: Конечно же путешествие! Сейчас это называется – внутренний туризм.  Поэт: Мой приятель, земский технолог В. Ф. Свирский, которому поручено было произвести ревизию заводов Владимирской губернии, предложил мне объехать с ним в земской таратайке несколько уездов, и я с восторгом принял предложение. Читатель: Так Вас пригласил Виктор Францевич Свирский! Он, кажется, также был дружен с вашим отцом. Если не ошибаюсь, у Вас был приличная разница в возрасте: Вам было тогда 19 лет, а ему 28. К тому же Вы тогда только окончили гимназию, а Свирский уже служил в должности техника губернского земства. Интересная, наверное, получилась поездка. А где конкретно вы побывали и что Вам запомнилось? Поэт: Мы объехали уезды Шуйский, Суздальский, Меленковский, Муромский. Это было первое мое настоящее прикосновение к разным ликам чарующей природы России, и когда в Муроме я проходил по улице, мне казалось, что я прохожу по Былине, и когда я купался в Оке, мне хотелось уплыть до Волги и до Каспия. Читатель: Здорово! Я стараюсь обязательно раз в год выбираться в Суздаль, и в Муроме я тоже был. А знаете, Константин Дмитриевич, откуда я знаю о Свирском? Когда я учился, мне пришлось готовить реферат по истории фабричной инспекции Владимирской губернии. Тогда я и познакомился в библиотеке с книгами В. Ф. Свирского. А также нашел интереснейший документ о награждении Вашего приятеля за помощь в постройке земских учреждений в Шуйском уезде. Между прочим, по ходатайству Вашего отца. Это было как раз в тот 1886 год, когда вы вместе путешествовали по губернии. Поэт:                                                                     Дрема   Бродил я в прошлом океанами, Проплыл весь Тихий океан. И атлантическими странами Я в светлый час не раз был пьян.   Была мне ведома Испания И норвежанку целовал, И в Англии грустил в тумане я, А вал синел, за валом вал.   Но будет. Вот не в вечной смене я, Избрал зеленый Капбретон, И полюбил здесь сновидения, Но здесь мне русский снится сон.   Засну — и слушаю я оканье Оки и Клязьмы. Вот базар. Копыт, подков я слышу цоканье, Шумит, кричит и мал и стар.   Платки с цветистыми узорами, Лотки, телеги, к ряду ряд. Разноголосица и хорами — И ржанье тут, и стон телят.   Чем хочешь, щегольнем: рогожами, Лаптями, мылом, киселем, Иконами, ни с чем не схожими, Мы богомазами слывем.   Имеется и домотканина, И рыбу мы везли не зря, И есть патреты — от Сусанина До августейшего царя.   "Есть сбитень! Сбитень! К нам пожалуйте!" Веселый смех. Лукавый глаз. "Эх, барин, вы его не балуйте! Не сбитень у него, а квас".   "Сафьян, сапожки в руки просятся". "А где изъян в них? Не таи. Через неделю же проносятся". "Да лопни глазыньки мои!"   Рожки, они деревянистые, Но вкус таинственный у них, И соты меда золотистые... Но вот базар стозвучный стих.   Умолкла Шуя тароватая. Но длится мой прозрачный сон, И чую в воздухе заката я, Как ласков колокольный звон.   Здесь где-то близко влагу пенную Бросает вал. Я сплю — не сплю, Я верю в даль неизреченную, Я верю в ту, кого люблю. См. также: Мероприятия Года с Бальмонтом